DEFENCE

проект информационной и социальной защиты пациентов и врачей

Оформление заказа (0)    
Логин

Регистрация
Пароль

Забыли пароль?


В СоцСетях :

Google+

FB

VK

Skype: dr_ydik

psycho.by NLP Психотерапия в Минске.Психотерапевт вызов на дом Минск.Сеансы психотерапии в Минске.Психотренинги в Минске.Гипноз.Лечение депрессии


milonga.by Аргентинское танго в Беларуси,милонги в Минске,уроки, фестивали,семинары, танго-школы.

Genway.ru


massag.by Мануальная терапия, массаж, выезд к пациенту.


lek.by Правда о лекарствах.Аптеки.Фармбизнес.Фитотерапия.Биодобавки

adulter.by,sexology




Легенды, курьёзы, мифы, истории Львова и Галиции

Ця голодна Галіція, прекрасна, як холєра
Видоизменнённая фраза бессмертного «Швейка», утверждавшая, что «нет в мире ничего прекраснее, чем эта проклятая задрипанная Галичина». Мысль здравая и, возможно, верная...

Закончилась Советское ВРЕМЯ.

К началу 1990 года у нас, несколько раньше, чем на остальном пространстве шестой части земли, окончилась Советская власть. Прошли первые после длительного перерыва выборы не из одного кандидата, после чего и возникла Галицкая ассамблея, распространявшая свои полномочия на три области и возглавляемая ныне покойным Вячеславом Чорноволом.
Одним из первых решений новой власти стал переход в другой временной пояс, на 1 час расходящийся с московским. Надо сказать, потребность в этом была и довольно острая — употребляемое раньше время опережало астрономическое на полтора часа, что кое-как можно было терпеть зимой, но летом, еще и с переходом на летнее время, превращалось уже в подлинное мучение даже для умеренных жаворонков (я как раз такая). После чего во всем крае наступило смешение времен. Ответ на вопрос «Который час?» напрямую зависел от политических предпочтений отвечавшего. В крайне сложном положении оказалась железная дорога — внутренние поезда, весь путь которых пролегал в границах этих трех областей, придерживались местного времени, но если поезд хоть ненамного заезжал на чужую территорию, причем независимо от того, следовал он на восток или на запад, то его расписание уже приводилось по московскому времени. Дополнительные штрихи придавала близость Закарпатья, которое за все годы, прошедшие с 1945 года, так и не удосужилось перейти на новое время, фактически придерживаясь «мадьярского» (т.е. среднеевропейского, на 2 часа расходящегося с московским). Да плюс еще довольно своеобразная манера галичан определять время, тогда непривычная многим остальным украинцам, не говоря уж о русских. То есть, я только от свой подруги — русской по происхождению, хотя и неплохо знавшей украинский язык, узнала, что фраза «десять по сьомій» вызывает у нее ступор и долгое размышление, что же имеется в виду — то ли десять минут седьмого, то ли без десяти семь, то ли что-то иное (на самом деле, это «семь часов десять минут», что бы, казалось, трудного, вот употребление разных «квадрансов» — это и впрямь перебор). Потом эта манера была признана вполне литературной  и стала общепринятой.
И вот так тянулось до конца 1991 года, когда и вся Украина перешла не новое время, почти в точности соответствующее астрономическому киевскому.


«Плакала, но брала, и чем больше плакала, тем больше брала»

В 1772 году Львов вместе с остальной Галичиной оказался в составе габсбургианской империи, которой как раз правила «единственный великий монарх из этой династии» — Мария Терезия. Австрийская императрица вроде бы с немалыми душевными муками и только под сильным давлением подельщиков — Фридриха и Екатерины, а также собственного сына согласилась принять участие в ограблении соседнего государства. Сама она в письмах рассказывала, как упрекала ее собственная совесть и какой замаранной она себя ощущала, а Фридрих цинично шутил: «Мы с императрицей Екатериной давние разбойники, а как же эта святоша уладит все со своим исповедником». Но тому же цинику Фридриху приписывают и другие слова: «Плакала, но брала, и чем больше плакала, тем больше брала». В его устах это, возможно, было похвалой.
Отнюдь не осуждаю достойную монархиню, но искренне жалею — отчего она так мало взяла! Из всех монархов, разделивших Польшу, она, безусловно, была самым порядочным человеком и больше остальных позаботилась о своих новых подданных.
Ну, а сами новые подданные? Например, жители города, вроде бы считавшегося форпостом польского патриотизма и величавшегося девизом «semper fidelio»? Они-то как прореагировали?
А никак. На такое пофигистское настроение сильно повлияло трехлетнее пребывание в городе русских войск, пришедших сюда в погоне за отрядами Барской конфедерации, а также тот бесспорный факт, что сравнительно с анархией последних лет Речи Посполитой несовершенные, но неукоснительно исполнявшиеся законы Австрийской империи казались весьма отрадной переменой.
Единственное, что позволили себе львовяне в этот раз — это разного рода насмешки над новыми властями. Некая графиня Коссаковская, бросив нищему-немцу золотую монету, объяснила свой поступок тем: «А чем он хуже, чем те его соотечественники, что приехали во Львов едва не босиком, а теперь заседают в ратуше?». Говорили также, что жизнь в столице империи, должно быть, стала куда спокойнее, потому что все венское ворье съехалось в новую провинцию, чтобы стать тут чиновниками. «Об одном из старших чиновников администрации Фердинанди злые языки распустили слухи, что он начинал службу как лакей». Множество иных ославили как необразованных и низкого происхождения коррупционеров.
И эти суждения были близки к истине. Что поделать, новая провинция империи, измученная столетьем с лишним войн и грабежей, выглядела весьма непрезентабельно и могла привлечь разве тот чиновничий пролетариат, которому нечего было терять.

Галицийский Казанова
 
 Собственно, звали его граф Рудольф Страсольдо, а с настоящим Казановой он был земляком и приятелем. Род Страсольдо происходил из Гориции в Италии, местности, известной сегодня благодаря Хемунгэевому «Прощай, оружие!». Начинал он свою карьеру в Триесте и довольно скоро определились два его главные таланта — долги и женщины, женщины и долги. Воплощению в жизнь двух этих даров Божьих нисколько не помешала женитьба на девушке из богатого и влиятельного рода Ширмей. Но тут, то ли благодаря связям жены, то ли из-за представительной внешности Страсольдо получил назначение в новообретенное королевство Галиции и Лодомерии, конкретно же — в пограничные Броды. И там довольно скоро свел близкое знакомство с бродовскими купцами.
Это только писалось «бродовские купцы», а произносилось — «бродовские контрабандисты». О феерических похождениях членов этой сплоченной и сильно интернациональной сообщности, теснейшим образом связанных с русскими пограничниками, я, возможно, еще напишу. Пока же замечу, что «бродовские» — какая-то неблагозвучная форма, раньше по-украински говорили «брідські», «бродські». По-русски, стало быть, бродские. А, поскольку именно в это время доселе бесфамильным (например, евреям) предписали взять фамилии, то все Бродские ведут свое происхождение именно из этого приграничного городка.
За деньги этих коммерсантов, полученных, наверное, за не особо бдительное наблюдение за слишком уж рискованными операциями, Страсольдо устроил грандиозное празднование в день принятия местной шляхтой присяги на верность империи. Принимали, кстати, эту присягу не то, чтобы принужденно, но просто-таки опережая друг друга в проявлении верноподданства, даже еще правящий Польшей король Станислав, часть владений которого оказалась в Австрийской империи, через полномочного представителя принес клятву верности. Но устроенная Страсольдо церемония — с вестниками, разъезжавшими по городу в турецкой одежде, огромным имперским орлом и серебряной короной, выставленными в синагоге, раздачей простонародью сладостей, напитков и монет — произвела такое впечатление, что способного организатора перевели в столицу края на должность крайсгауптмана. Здесь, во Львове, жизнерадостный итальянец наконец-то нашел возможность полностью реализовать оба своих таланта. И, хотя давние знакомые, бродовские коммерсанты, продолжали кредитовать своего покровителя, денег стало ощутимо не хватать. А под рукой была такая соблазнительная государственная казна...
В итоге все окончилось тем, что граф Страсольдо в 1782 году из Львова исчез — выехал в карете в обществе молодой и красивой панны якобы инспектировать подльвовские деревни, и следы его затерялись. Завесу тайны приоткрыл уже упомянутый Казанова, тоже неоднократно гастролировавший во Львове. (Об одном из его похождений повествует «Бульварный роман» самой модной украинской писательницы прошлого года, Марии Матиос. Впрочем, вполне заслуженную Шевченковскую премию она получила не за эту книгу, а за великолепную «Солодку Дарусю»). Оказывается, беглый граф через соседнюю Волощину уехал в Константинополь, где еще и принял ислам. Должно быть, эта допускавшая полигамию религия вполне соответствовала его витальному темпераменту.
Но вскорости оказалось, что исчезли не только граф и оставшаяся безымянной панна, а еще и сума в 20000 флоринов из губерниальной кассы. Чтобы спрятать концы в воду, политэмигрант, еще в своей чиновничьей ипостаси,  страшно запутал отчетность, так что даже с точной суммой похищенного разобраться не удалось. Чтобы избежать скандала, родственники брошенной графини часть суммы вернули. Граф Страсольдо тоже не остался чуждым проблемам бывшего отечества и семьи. Он написал галицкому губернатору Бригидо письмо, в котором утверждал, что стал жертвой человеческой подлости и воровства. Государственные деньги он для пущей сохранности держал дома, вместе со всеми собственными сбережениями, и вот все эти деньги и украли во время ремонта дома! Стеная и плача об испорченности людской, граф высказал надежду, что воров поймают, а его деньги пришлют ему через некий варшавский банк.
На этом терпение властей и кредиторов лопнуло — имущество графа было выставлено на аукцион (собрали жалкую сумму, меньше 1000 флоринов), а сам он угодил на скамью подсудимых. Разумеется, символически, поскольку реально-то граф пребывал в краю одалисок, фонтанов и шербетов. Под судом оказался его портрет. Этот же портрет должен был замещать грешного графа и во время экзекуции — Страсольдо был приговорен к смертной казни. В самом таком символизме не было ничего необычного — таким образом поступала еще инквизиция: ежели еретик был физически недосягаем, то сжигали его чучело. Несколькими годами раньше во Львове едва не казнили подобным образом покойного Потоцкого (не почитателя Почаевской Божьей матери, а другого, его сын впоследствии женился на знаменитой авнтюристке Софье де Витт, больше известной как Софья Потоцкая), обвиненного в похищении и убийстве дочери соседа, Гертруды Коморовской, но успевшего умереть до начала суда. Так что юридических препятствий для казни портрета не было. Зато относительно способа экзекуции возник жаркий спор.
Первоначально предполагалось повесить преступный портрет на городской виселице. Запротестовала графиня, брошенная мужем, но верная как Пенелопа. Ее муж — заявила она — пусть и падший, но дворянин, поэтому имеет право на благородную казнь, а именно отрубление головы мечом, а вешают пусть простонародье и прочих каналий. Под давлением таких аргументов суд изменил свой вердикт. Однако воспротивился городской палач, утверждая, что декапитуляция портрета посредством меча явно превосходит его квалификацию, так что он за подобное и не берется. Но, если господа судьи настаивают, то можно под барабанный бой отрезать портрету голову ножницами.  Представив себе подобное зрелище, служители Фемиды присудили портрет к сожжению. Графиня же направила очередной протест непосредственно цисарю (уже Иосифу II), жалуясь на такое жестокое и варварское наказание, приличествующее разве что фальшивомонетчикам.
Юридическую дилемму пришлось разрешить императору — он, пусть с некоторыми уточнениями, но вернулся к первоначальному концепту. Портрет гвоздями прибили к виселице, а о преступлениях графа сообщили  во всех местных газетах, а также в плакатах на четырех языках. Надо думать, безутешная вдова на сей раз не возражала.

Монарх со склонностью к экспериментальной проверке.

Заполучив Галицко-Лодомерское королевство в состоянии разрухи*, добродетельная монархиня Мария Терезия и ее сын, просвещенный государь Иосиф II занялись приведением края в божеское состояние. Не углубляясь сейчас в детали проведенной религиозной, хозяйственной, образовательной и прочих реформ, посвятим немного внимания упорядочиванию пенитенциарной системы.
Чего там скрывать, состояние ее было жалким. В качестве мест заключения использовались старые арсеналы и остатки укреплений, из которых заключенные, случалось, сбегали, попросту разбирая стены. Да и вообще чувствовали они там себя настолько непринужденно, что орали песни и вывешивали для просушки разнообразные части гардероба.
Все это крайне не понравилось Иосифу II, посетившему Львов в 1773 г. А надо сказать, что цисар отличался склонностью к экспериментальной проверке всего, вызвавшего его интерес. Например, посещая крепость Шпильберг в Моравии Его Величество на себе испробовал применявшееся в то время наказание для строптивых заключенных — так называемое «стояние в железе», то есть, в особых кандалах. Следствием получасового стояния императора в железе стало упразднение этого вида наказания сначала в Шпильберге, а затем и во всей империи. Во Львове же были изъяты из употребления тяжелые средневековые колодки для заключенных, а дальнейшее изучение юридической системы края  было поручено барону Бургуньйону (барон де Бамберг, кавалер ордена св.Стефана).
Среди множества рекомендаций барона местным властям значились: постройка новых тюрем, основание корпуса тюремной охраны и, в качестве временной меры, бритье голов заключенным — для предотвращения побегов. Надо ли объяснять, что краевая администрация с особым рвением бросилась осуществлять эту последнюю рекомендацию.
Заключенных побрили, по всему краю объявили о высоких наградах в случае поимки бритых беглецов. Жертвой нововведения стали преимущественно безвинные лысые, которых крестьяне в массовом порядке задерживали и силком отвозили во Львов. Несколько сопротивлявшихся лысых даже были убиты при попытке бегства.
Обескураженная администрация предписала брить у заключенных только половину головы, а отпускаемых на свободу — снабжать специальными сертификатами. 


Воинственные чернецы.

В числе разнообразных монашеских орденов, разогнанных австрийской администрацией в конце 18-го века, оказались и кармелиты босые. Sic transit gloria mundi! Этот орден вписал не одну страницу в бурную хронику львовских скандалов, и даже косвенно — в «большую» историю, изучаемую в школе. Его деяния могли бы послужить иллюстрацию нехитрой, но часто забываемой мысли о том, что отрицание материальных благ и приверженность к аскетическому образу жизни нисколько не коррелирует с такими гражданскими добродетелями, как миролюбие, терпеливость и законопослушность. Как выразился создатель «Хроніки міста Львова» Д.Зубрицкий — было в этом ордене что-то демоническое, со всеми богобоязненный город жил в мире и согласии, но только не с босяками. Возможно, из-за этих братьев слово «босяк» и приобрело свою явно отрицательную окраску.
У истоков ордена стоял крестоносец Бертольд, а позднее — св.Тереза из Авилы и св. Жуан де Эпес. Впервые кармелиты оказались во Львове в середине 15-го века, но первый монастырь на Галицком предместье был сожжен татарами, а все монахи погибли. Следующая партия кармелитов перебралась во Львов из Кракова в 17-м веке, спасаясь от эпидемии. Город предоставил в их распоряжение высокий холм напротив Успенской церкви, а также площадь для постройки монастыря и сад, существующий по сей день. Отплатили же они за такую щедрость черной неблагодарностью.
Насколько собратья босяков, кармелиты обутые, были тихими и благонравными, настолько босые монахи (как только ухитрялись ходить босиком при далеко не субтропическом климате!) отличались нравом буйным и необузданным. Дошло до того, что, по просьбе городского совета, генеральный официал наложил проклятье на настоятеля ордена. Позднее орден и город, видимо, помирились и в 1641 г. для мятежных монахов выстроили костел в стиле барокко. Но, поскольку в то время из города можно было выйти лишь через несколько брам (ворот), находящихся далеко от этого костела, кармелитский храм, находящийся за городскими стенами, посещался слабо. Недовольные братья вытребовали для себя новую браму, названную Босяцкой, чем нанесли непоправимый урон фортификации города. Последствия не заставили себя ждать: сначала эта брама была атакована отрядами Богдана Хмельницкого, а в 1704 г. Карл XII, осаждавший Львов, из Высокого Замка увидел, что Босяцкая брама являет собой так называемый мертвый угол, плохо просматриваемый из городских укреплений. Шведские войска захватили монастырь, а там и весь город — что не удавалось предыдущим осаждавшим на протяжении почти 400 лет.
Но подлинного соперника босые братья обрели в таком же монашеском ордене, а именно капуцинском, основанном во Львове в 1708 г (основательницей была коронная гетьманша, Ельжбета Синявская). Капуцины очень скоро стали конкурировать с кармелитами, а там и переманили к себе значительную часть паствы. Между двумя орденами началась вражда, переросшая в обоюдную заядлую ненависть. В 1748 году буйные кармелиты перекопали и преградили городскую дорогу, ведущую к капуцинам, ворвались в их костел, начали разрушать строения и захватили площадь между монастырями. Не удовольствовавшись этим, босяки в срочном порядке выстроили вокруг площади забор, чтобы уже никто не мог посещать капуцинов. Возмущенный магистрат выслал против самоуправцев городских слуг с топорами, порубивших забор. Воинственные чернецы тоже вооружились топорами и, набросившись на городских работников, побили их, а кое-кого и серьезно покалечили. Настала такая замятня, что в городе ударили в набат и лишь общими усилиями утихомирили босых аскетов.
Следующим ударом для босых кармелитов стало появление очередных конкурентов — на сей раз францисканцев, окончательно их добила уже упомянутая реформа, проведенная Иосифом II в 1781 г. С точки зрения просвещенного монарха, чернецам подобало заниматься образованием, медициной и благотворительной деятельностью, поскольку же босые кармелиты ни на одном из этих поприщ успехами похвастаться не могли, то и были ликвидированы. До 1947 года в монастыре оставались еще кармелиты обутые, но и те были выселены в Польшу, а их оргАн почему-то оказался в Пермской филармонии.
Не стало буйных братьев, но дух их пресуществовал — в 60-х — 70-х годах прошлого века бывший кармелитский сад стал местом собрания львовской молодежной, по-современному говоря, тусовки, называвшей себя Республикой Святого Сада. Здесь возникла пользующаяся просто невероятной популярностью рок-группа «Супер-Вуйки», лидером которой был председатель Республики Святого Сада И.Лемко. Уже в 2003 году вышла его книга «Львів понад усе», повествующая обо всей этой истории.
Начиная с 1991 года костел кармелитов, перебывавший в послевоенные годы и складом, и мастерской, перешел к монахам-студитам.

Самозванцы
Безусловно, самым известным самозванцем в истории Львова и Галичины был царевич Дмитрий, каким бы там ни было его действительное происхождение — а на сей счет существуют самые разнообразные гипотезы. Но он не был ни первым, ни последним представителем сего племени. Правда, большинство самозванцев на престолы не претендовало, их амбиции не превосходили стремления втереться в какой-либо магнатский род: то ли угасший — в роли последнего представителя, то ли процветающий — в роли зятя, а то и невестки (особенно в этом отношении везло Потоцким, опять-таки вспомним красавицу и авантюристку Софью Потоцкую).  
Но очередной царевич пришел в Галичину пешком в порванном мундире наполеоновской армии. Звали его Соломоном Юстином Бальзамином, и под потрепанной одеждой скрывался  сын и наследник сказочно богатого короля Араукании, Давида VII Йосафата Бальзамина, князя Строгих Львов и Леопардов, Приятеля Высочайшего Бога и Его Провидения. (Араукания — действительно существующее княжество, в то время входящее в состав Бирмы). Отец отослал его в Европу для получения образования и личного знакомства с величайшим завоевателем мира — императором Наполеоном. Вместе с императором принц дошел до Москвы, но, возвращаясь обратно, был пленен в Полесье русскими войсками, попал в заключение, сумел сбежать и после множества приключений оказался в Галичине. Здесь высокородный цисаревич, как водится, очаровал женщину — вдову Урбанскую и на некоторое время остановился в ее имении близ Сокаля, чтобы поправить надорванное военными тяготами здоровье.
Скучающая шляхта валом повалила в гости к Урбанской, чтобы увидеть диковинного гостя. Слух о нем дошел до столицы края — и вот в 1815 г. заморский принц торжественно вступил во Львов. Его приветствовал вице-председатель наместничества Ежи Охснер. Возле гостиницы, где остановился принц, выставили почетный караул. Самые благородные патрицианские и магнатские дома считали честью принимать в своих стенах высокого гостя. Соломон Бальзамин не только охотно изъявлял эту честь, но даже снизошел до приема предложенных ему ссуд — разумеется, только до того времени, когда из Араукании вернутся посланные к отцу-королю слуги, вместе с караванами золота и драгоценностей. Сделавшие же добровольное пожертвование новые друзья получали в награду ордена Божьего Провидения, Белого Слона или Злых Тигров.  
В скором времени у принца появилась свита. Поначалу два огромнейших албанских телохранителя, присланных турецким султаном, а чуть позже — и секретарь Шат-бей, перс, владеющий всеми восточными языками (жаль, что во Львове не было в то время ориенталистов. Какое падение после 16-го века, когда львовская школа переводчиков и шпионов снабжала кадрами всю Европу!) Сам же принц говорил лишь по-французски, да и то, как уверяли недоброжелатели, плохо. Но это отнюдь не отпугивало местных красавиц, окруживших царственного изгнанника самым нежным вниманием. Ничего удивительного — принцу было 25 лет, он обладал приятной внешностью, стройной фигурой при среднем росте, бледной кожей, покрытой веснушками, учтивейшими манерами. Но и на духовное сословие Соломон Бальзамин произвел вполне благоприятное впечатление — некий монах-доминиканец скрупулезно записал все рассказы королевича о его далекой родине и о многочисленных приключениях. (Злые языки утверждали, что сам Соломон писать не умел).
Между тем долги увеличились до астрономических величин, а караваны с золотом все не появлялись. Так что в июле 1815 г. Соломон Бальзамин ненадолго поехал подлечиться в курортный Любень, откуда и исчез. Относительно его дальнейших похождений существовало несколько версий: то ли его выкрала русская разведка и держит в заключении подобно Железной Маске, то ли он бедствует в Варшаве, то ли стал ближайшим другом царевича Константина и перебрался в Петербург. Но самой популярной стала версия, согласно которой принц и впрямь попал в заключение в Замостье, откуда его освободило польское восстание в 1831 г. Принц присоединился к восставшим, сражался вместе с ними и погиб в бою под Остроленкой. Настоящее его имя так и осталось неизвестным.



Благородный кавалер Мальтийского Ордена безвозмездно отражает турков

 Благородный кавалер Фридрих Йоахим Мегелино в совершенстве владел двумя искусствами — он был астрологом и кондотьером. Поначалу он предсказал осаду Львова турецким войском в 1672 году, а потом оказал неоценимые услуги городу во время отражения турецкого нападения. Мальтиец не только отличался необычной отвагой и везучестью — он был непревзойденным знатоком подземных воен. (Как раз подкопы и подведение мин были коронным приемом турков при захвате крепостей — как они это делали, советую почитать в романе Мики Вальтари «Черный ангел». Да и вообще Мику Вальтари почитать стоит, хоть и не воспринимая слишком серьезно его несколько фантастичную историографию).
На сей раз турки повели подкоп под костел бернардинцев. Но Мегелино подготовил параллельный контрподкоп, из которого вместе с отрядом добровольцев ворвался в турецкую галерею. Взрывы, выстрелы и лязганье металла доносились даже до городских стен. В полночь, в разгар боя, внезапно началась буря. Молнии поражали турецкие палатки, водные потоки заливали уничтожаемые взрывами гранат подкопы. Когда потолок галереи уже начал обваливаться, Мегелино вывел своих людей в безопасное место, а турки были похоронены под завалом. Появление геройского отряда дословно из-под земли произвело колоссальное впечатление на защитников города. Благородный мальтиец отказался от награды и уехал к себе на родину. Но подкоп и кости погибших были обнаружены во время подземных работ в конце 19-го века. По нынешний день гиды впаривают наивным туристам басню о том, что подземный проход вел от мужского бернардинского монастыря  к женскому монастырю кларисок.

Маги, посвященные, заклинатели духов
 
Львов имел славу гнездилища всевозможных ведьм, гадалок, ворожбитов и ведунов еще с княжеских времен. Разумеется, у колыбели высокой магии стояли армяне и масоны. Созданная неким Дмитрием с Вирменской улицы школа алхимии соперничала славой с Пражской.
настоящая россыпь талантов подобного рода обнаружилась в 18-м веке, в эпоху, прошедшую под знаком «папы всех обманщиков» несравнимого Калиостро. Сам магистр черной и белой магии посетил Львов по пути на восток. В городе у него сразу же нашелся ученик и последователь, шляхтич Тадеуш Грабянка, после знакомства с блистательным проходимцем «подвинувшийся рассудком» и финансировавший неистовые проекты новоявленного Перегрина. Вместе они посетили Петербург (тот самый эпизод, отраженный в «Формуле любви»), а затем — Авиньон. На деньги Грабянки Калиостро основал во Франции мистическую секту-коммуну «Новый Израиль». Наконец Грабянка умер, истратив 6 миллионов флоринов. Магической науки он так и не постиг, зато оставил жене Терезе огромные долги.
Прелюбопытнейший эпизод, наглядно доказывавший, что человеческой наивности нет пределов, произошел в 1788 г. Австрийская администрация пыталась пригласить в недавно обретенную Галичину немцев-колонистов. Переселенцам предоставлялась ссуда, а также скот и хозяйственный инвентарь. Но группе из так переселившихся 4 немецких семей новая родина не показалась, они предпочли бы вернуться домой. Беда в том, что ссуду отдавать не хотелось, а прочее уже продали. Свои проблемы незадачливые колонисты надумали решить при помощи черной магии. Благо в предложении недостатка не было — сразу же обнаружилась некая еврейско-украинская компания, обещавшая своим клиентам обеспечение невидимости. Евреи, как водится, выполняли роль посредников, но настоящие колдовские услуги оказывал старый и хромой украинец, живший отшельником в лесу близ Жовквы. Заплатив оговоренную сумму наличными, немцы получили бочонок вожделенной мази, а в придачу — некое зелье, превращавшее обычные субстанции в золото. Мазь при правильном употреблении должна была обеспечить пользователям три дня невидимости. Но отчего-то не подействовала, и наивные немцы купили еще один бочонок. С тем же успехом. (Так и вижу объяснение — что добропорядочные европейцы просто не могли себе представить такой азиатской недобросовестности. Но ведь сами они, ничтоже сумняшеся, пытались ограбить государство!).
Но и это ничуть не заставило соискателей усомниться во всемогуществе местной магии. Очередной посредник из того же израильского племени свел их с ведьмой Андреихой из Скварявы, умевшей призывать лесного духа Микиту. Для совершения ритуала ей понадобилось определенное количество сахара, несоленого масла, водки, табака и ткани, не считая, конечно, денежного вознаграждения. В лесу возле села ведьма вызвала Микиту, который, по ее словам, при жизни был королем, нагрешил, и вот был приговорен после смерти  к скитаниям по свету.
По описанию колонистов, Микита выглядел великаном в лиловом плаще и круглой шляпе, рот у него был огромным, а глаза сверкали. Дух пообещал всей четверке по миллиону золотых монет и полную невидимость на три дня взамен за ребенка одного из немцев. «После долгих споров и не без внутренней борьбы» цена была признана чрезмерной и договора не заключили. Однако ведьма обнадежила немцев, что дух может передумать и согласиться на чужого ребенка. Теперь предлагали уже клиенты, а дух поднимал цену — поначалу речь шла о двух сиротах-воспитанниках одного из четверки, позже о еще не рожденном ребенке другого, а потом один из колонистов сам предложил своего сына. Но тут уже закапризничал сам Микита: после длительных и неоднократно вознобвлявшихся переговоров он исчез. Пришлось всем четверым пересекать границу без денег и в обычном видимом состоянии. Их, естественно, обнаружили и отдали под суд. Все перипетии произошедшего процесса были отображены в изданной в Берлине брошюре.
Магическая традиция благополучно пресуществовала даже в атеистические времена, а уж в бурные девяностые вообще расцвела. Буквально с недельным интервалом очередная целительница Анна или провидец Махмуд объявляют о своих необычайных способностях и о благодеяниях, которые они готовы оказать всевозможным страждущим за скромную сумму. Но размаха и изящества предшественников им недостает...

Кальвария
По мотивам рассказа Ив.Франко «Ризуны». Это, конечно, беллетристика, но основанная частично на документальной основе, а частично — на воспоминаниях отца писателя, бывшего свидетелем описанных событий.
Для начала некоторые объяснения насчет времени и места действия. Последнее — Кальвария, крайне почитаемое место паломничества вблизи Перемышля, прославившееся явлениями Матери Божьей и неисчислимыми чудесами. Находящееся несколько западнее линии Керзона, сейчас оно принадлежит Польше и до настоящего времени посещается огромным количеством последователей всех оттенков христианства. Но надо сказать, что употреблявшееся до сих пор в живом языке слово «кальвария» имеет несколько двойственное значение: так называют всякие бесчинства, беспорядки, хулиганские городские районы, и даже что-то, связанное с темным колдовством. Лысые горы — кальварии — считаются местом, где собираются ведьмы. Существует также издательство «Кальвария», специализирующееся на хоррорах, мистике и фентези.
Время действия — 1846 год, оставивший в истории Галичины* весьма глубокий и кровавый след. Но вот в широком мире произошедшее в 1846 году польское восстание значительно менее известно, чем аналогичные в 1831 и 1863 годах. По нескольким причинам — оно почти совпало с бурными событиями 1848 года. Кроме того, подготовлено восстание было из рук вон плохо, организаторы не соблюдали элементарных требований конспирации, открыто запечатывая письма эмблемами с аббревиатурой «J P N Z» и перекрещенными мечем и косой. Даже единая дата начала действий не была определена — сначала ею предполагалось 18 февраля, потом вдруг внезапно было произведено смещение на 20 февраля, что полностью дезориентировало восставших. Все это дало возможность полиции достойно подготовиться, так что восстание было разгромлено даже не войсками, а крестьянами, по большей части принадлежавшими к этнической подгруппе мазуров. Мятежников едва ли не буквально утопили в крови — еще долгое время была жива память о телегах, по края полных мертвыми и умирающими, оставлявшими кровавые колеи, и об оторванных частях человеческих тел, валявшихся просто на дорогах. Прошу прощения у тех, кому это показалось чересчур натуралистичным, но это еще не самое страшное, похоже, что мазуры, прозванные резунами, тогда перекрыли все грустные достижения Колиивщины. Насколько там была проявлена инициатива с крестьянской стороны, а насколько имело место подстрекательство — осталось до конца неясным.
На востоке Галичины таких страстей не происходило, но потрясение было очень сильным, в особенности же потому, что пришлось на традиционно самую веселую часть года — последние недели перед великим постом, соответствующие русской масленице и в местном варианте называемые запустами. Обычно в запусты устраивались всевозможные развлечения, особенно же балы. **  Но эти запусты вошли в историю под названием кровавых.
Согласно господствующему мировоззрению, наказания Божьего не пришлось долго ждать. В том же году в районе несчастливого восстания разразился страшный голод — частично из-за засухи, а частично — из-за того, что надеющиеся на господское добро крестьяне не вспахали и не засеяли полей.  
Но это — уже позже времени действия настоящего рассказа, начавшегося 15 августа 1846 года, когда большая компания паломников из львовских предместий вышла из города, направляясь на видпуст* (прощу) в Кальварию. Компания была довольно смешанной, входили в нее и старые, и молодые, мужчины и женщины. Весь же рассказ представляет собой письмо от возглавляющей младшую часть громады панны Мани, девушки решительной и разбитной, к ее подруге Касе. В письме Маня объясняет товарке, почему она вовремя не вернулась домой и почему оказалась в другом конце края.
Паломничество в то время, как, пожалуй, и сейчас, производилось одновременно и  по благочестивым намерениям, и с целью немного развлечься, так сказать, религиозный туризм. Для старших это был предлог отдохнуть от домашней рутины, для молодежи — пофлиртовать. Вот и сейчас Маня наблюдала за развитием романа между товарищами по путешествию: панычом Брониславом и панной Юлией, проще — Юльцей. Пусть вас не удивляют эти панычи и панны, это лишь форма обращения, общественное же положение паныча Бронислава было очень невысоким. Сменив несколько мест работы, сейчас он был челядником какого-то ремесленника, чем-то из разряда «принеси, подай, пошел подальше, не мешай». Парень был весьма ленивым, ветреным, зато пользовался бешеным успехом у девушек, хотя ни одной так и не удалось затащить его к алтарю. Родителей паныча, честных львовских мещан, это весьма беспокоило, они мечтали об умной и энергичной невестке**** и просили панну Маню обратить внимание на их чадо. Но нашу героиню роль укротительницы строптивого не привлекала, к тому же у нее был собственный роман с неким паном Игнацем, по поводу которого она предупреждает свою адресатку — не смей с ним кокетничать, а то...
Как нарочно, панна Юльця, объект бурных ухаживаний паныча Бронислава, была полной ему противоположностью — тихоней, скромницей, выглядевшей, по выражению панны Мани, как поступающая в монастырь. Впрочем, Маня спутницы не любила, как из-за несходства темпераментов, так и по причине давних ссор.
После путешествия длиной в несколько дней, пешком, как и подобает паломникам, компания пришла, наконец, в Кальварию, где к тому времени уже собралось несколько десятков тысяч людей. Уже здесь заметны были признаки засухи, а чуть далее на запад она свирепствовала, заставляя множество богомольцев просить о предотвращении несчастья. Причиной катастрофы пилигримы, не исключая панны Мани, считали злодеяния резунов, которые особенно раздражали девушку тем, что испортили весь сезон развлечений.
Устроившись на заранее нанятых квартирах, компания отправилась на Оливную гору, где до позднего вечера совершались все необходимые обряды — посещения часовенок, тропинок Святой Девы, станций мук Господних. После этого следовала исповедь у отцов-капуцинов, а после, в праздничный день Успения Богородицы — общее торжественное причастие. Всегда так было, но не в этот злосчастный год.
Потому что после наступления темноты, когда наши паломники уже отправлялись немного отдохнуть, вдруг началось всеобщее смятение. На тысячи ладов повторялась одна фраза — резуны идут!
Немедленно распространились слухи, что огромный отряд резунов подошел к Кальварии, по дороге вырезая, кого только можно, а сейчас готовый приняться за избиение паломников. Всех охватил панический страх. Тысячи людей, не разбирая дороги, бросились бежать — через и без того бедные крестьянские поля в ближайший лес. Некоторые падали, сбитые с ног, крик и гам стоял неописуемый, в монастырях забили в набат, все усугублялось наступающими сумерками. Маня еще увидела, как Бронислав подхватил на руки почти потерявшую сознание Юльцю и вместе с ней устремился в лес. Тут какая-то толпа беглецов увлекла за собой саму Маню и она бежала, себя не помня от страха.*****
Очнулась она от холода и довольно скоро разыскала разожженный костер, возле которого собирались ее друзья по несчастью. Несколько придя в себя, они начали искать других своих потерявшихся спутников. Хоть и перепуганные и поцарапанные, но все были более-менее в порядке. Последними пришли Бронислав с Юльцей — порознь, причем она казалась какой-то странной, была бледна и все время молчала. Бронислав объяснил, что толпа бежавших разделила их почти сразу же, а Юльця, должно быть, испугалась или ударилась головой.
Но что же стало причиной такого переполоха? Где же страшные резуны? Может, это кто-то развлечения ради устроил тревогу, а никаких мазуров вовсе не было? Такие предположения выдвигались в изобилии, однако выходить из леса паломники боялись. Лишь под утро нашли их посланные из костела. Супериор, оказывается, разослал всех ксендзов, клириков, монастырских слуг с целью успокоить богомольцев и объяснить им ситуацию. Оказывается, большая громада мазуров действительно пришла к Кальварии, но вовсе не с целью резать и грабить, а лишь молиться и исповедоваться, так как их собственное духовенство отказалось дать им отпущение грехов. Но крестьяне из близлежащих сел, увидев страшных мазуров, немедленно подняли тревогу, перепугались сами и испугали паломников. Бояться нечего, для пущего спокойствия приглашен из соседнего Добромыля отдел конных ландсдрагонов, так что можно возвращаться на квартиры и отдыхать, а богослужение, ввиду чрезвычайного положения, начнется чуть позже.
Любопытство паломников оказалось сильнее, чем усталость после такого потрясения. Всем интересно было посмотреть на тех, одно имя которых вызывало ужас. Резуны оказались толпой угрюмых людей в грязных, надвинутых на глазах шапках-магерках. С пением жалобных божественных песен мазуры приблизились к костелу, но порога не переступали. Навстречу им вышел ксендз-супериор в орнате и с крестом и объявил, что они могут молится на костельном дворе, а в храм их не пустят. Те же дружно опустились на колени и хором просили об исповеди и отпущении грехов, которого им не уделяли со времени Пасхи. Ксендз пообещал им исповедь, но лишь после того, как будут отпущены грехи всех прочих паломников.  
Дошла, наконец, очередь и компании панны Мани. И тут вдруг Юльця, до сих пор молчавшая, закричала, что хочет поговорить с ксендзом. Все, несколько удивившись, ее пропустили.
Прошло довольно много времени — и ксендз-капуцин, разговаривающий с Юльцей, позвал к себе паныча Бронислава, а также всех, возглавляющих громаду, в том числе и панну Маню. Юльця стояла на коленях, заплаканная, а ксендз, долго не говоря, взял в оборот Бронислава. Оказывается, Юльця обвинила его в насилии, совершенном во время всеобщего переполоха. Маня же призвана также как и свидетель того, что Бронислав отнес потерпевшую в лес.
Бронислав пробовал было отпираться, но ксендз пригрозил, что позовет врача и, если он подтвердит обвинение, начнет против насильника уголовное дело. Паныч же продолжал твердить, что ничего не знает, и мало ли народа было в том лесу, но ксендза-капуцина нелегко было обмануть. Он попросту схватил грешника за ухо, поставил его на колени и предложил присягнуть, что он не обижал бедняжки, в противном же случае, если мало обвинения в изнасиловании, то к этому прибавится еще и осквернение святого места, а преступления такого рода наказывались очень строго. Присмиревший Бронислав, наконец, сознался, что он правда несколько увлекся, но намерения у него самые честные и он готов жениться на потерпевшей. Образцово отругав грешника, ксендз таки заставил его поклясться в присутствии свидетелей, что посватает Юльцю, как только вернется домой. Но, впрочем, дело будет закрытым лишь после получения письменного свидетельства о венчании уже от львовского священника.
Разозленный и опозоренный Бронислав вынужден был присягать и немедленно сбежал во Львов, должно быть, готовиться к свадьбе. Но и компанию, допустившую такое неприятное приключение, наказали: не разрешили им сразу же возвращаться домой, а отправили к другому святому месту****** в другой конец Галичины, приказав по дороге во всех церквях нанимать службу Божию, а оттуда, опять же пешком и тем же порядком, возвращаться во Львов.
И вот во время сего неблизкого и нелегкого путешествия и всплыла наверх правда: все произошедшее между Брониславом и Юльцей, оказывается, было реализацией хитрого плана коварной панны. Надо же, какие панны бывают на свете! Все рассказанное должно, конечно, остаться строгой тайной, а то консервативные родители могут вовсе запретить дочерям посещать святые места.
---------------------------
*Галицией называлась в австрийские времена вся та часть Речи Посполитой, что вошла в состав империи Габсбургов. В административном отношении она делилась на Восточную с центром во Львове и Западную с центром в Кракове. Общей столицой края был Львов, а описанное восстание происходило главным образом в Западной Галиции.  
** Балы не имели никаких аристократических коннотаций. Самые веселые балы устраивали корпорации швеек, служанок, нянек и разного рода мелких ремесленников.
***Видпуст — отпуст — потому что паломники после исповеди получали полное отпущение всех грехов.
**** В других рассказах Ив.Франко не раз описываются жены мелких ремесленников — на уме, предприимчивости и организационных способностях этих женщин преимущественно и держалось все предприятие, мужья же выполняли только механическую работу. Женщины эти были настолько энергичны, что, по словам Ив.Франко, никто не умел говорить по-украински так быстро, как они.  В настоящее время положение нисколько не изменилось — весь мелкий бизнес держится женским трудом и находится в женских руках.
*****Этот эпизод — подлинный, исключая, разумеется, любовную историю. По воспоминаниям очевидцев, перепуганные львовские панны блуждали по лесу в одних рубашках, поскольку многие в момент паники уже спали и выскакивали из кроватей.
****** Для заинтересовавшихся конфессионным оборотом дела — разобраться с вероисповедованием героев рассказа нелегко, время было вполне синкретическое. На Кальварии дружно обитали капуцины — римо-католики и униатские священники, похоже, святое место находилось в общем ведании обеих веток христианства. Но та другая святыня, куда отправили незадачливых паломников (матерь Божья новосамбирская) уже была и остается по сей день чисто греко-католической. Впрочем, из одной оговорки панны Мани — упоминании о том, что дьяк в их церкви употреблял слово «поползновение», понятно, что наша компания была греко-католической.

Шпионские страсти

Целые воровские шайки работали на разведки. К ним присоединялись патриоты, борцы за национальное освобождение (что бы ни понимать под этим словом), герои и фанатики. "Континент все более напоминал сцену Комической оперы, на которой столпились сотни тайных агентов", чтобы вести одновременно прибыльную и рискованную игру в "разведчиков и контрразведчиков"
(Альберт Петё)


Не стоит бросаться в романтические фантазии по отношению к результативности второй древнейшей профессии, а также к мотивам, движущим ее адептами. К таким мотивам можно былдо бы причислить манИю (как говорят психиатры), спортивный азарт, стремление удовлетворить собственное любопытство за казенный счет и, прежде всего, деньги («если непонятно, в чем дело, то дело в деньгах» — Л.Гузар).
В отношении же результативности – лучше придерживаться принципа К.Чапека – «все эти тайны можно запросто вычитать в вечерней газете».
Ну, или выслушать в местах скоплениях более-менее праздного народа, как-то общественный транспорт, вокзалы, рынки и прочее в том же роде.
Сильные мира сего, да и многочисленные аматоры, должно быть, думают совсем иначе. Так что шпионаж существовал, существует и существовать будет. И наша холерная Галиция тут отнюдь не исключение – скорее наоборот: этакий перекресток культур и народов, оспариваемый соседствующими империями, почти неминуемо должен был превратиться в шпионский заповедник. Так и произошло. Иногда шпионаж удовольствовался своей экологической нишей и помещался в рамки «малой истории», иногда же врывался в историю большую.


Полковник Редль

Сейчас герой весьма нашумевшей в свое время истории известен преимущественно благодаря талантливому фильму, снятому Иштваном Сабо, с Клаусом Мария Брандауэром в главной роли (приз жюри в Каннах, номинация на Оскар). Фильм пересказывать не стану: кто его видел, вспомнит, всем же прочим советую посмотреть, что, похоже, затруднений не вызовет — достаточно запустить в сети запрос «Полковник Редль» и сразу же десятки заведений видеопроката предлагают свои услуги.  
В начале фильма нам сообщают, что все события вымышлены и прочая, и прочая. Это и правда, и неправда. Неправда в том смысле, что Альфред Редль вполне себе существовал, а правда — в том, что на благородного героя, жестоко разочаровавшегося в объекте своей страстной преданности — т.е. в Австро-Венгерской империи, и поэтому совершивший самоубийственные действия — реальный Редль таки не походил. Кстати, не знаю, был ли он, как утверждается в фильме, частично русином — то есть, украинцем, с примесью также еврейской и венгерской кровей, но действительно родился во Львове. Поскольку же его творческая деятельность во многом проходила в наших палестинах — то пожалуем сюда и переместимся в год 1903, к началу некоего судебного процесса.
Дело начиналось вроде бы вполне обыденно — по обвинению в растрате казенных денег был арестован мелкий конторщик одного из львовских армейских складов Сигизмунд Гейкало. Следствие, однако, не нашло подтверждений вины и Гейкала отпустили. Однако после этого чиновник почему-то исчез и, как выяснилось спустя какое-то время, оказался аж в далекой Бразилии. За изучение дела взялась австрийская контрразведка. Венский следователь Габердинц, занимавшийся делом конторщика-беглеца, неожиданно для себя обнаружил, что Гейкало контактировал с русской военной разведкой, которая и оплатила его переезд через океан.
Австро-Венгрия обратилась к Бразилии с просьбой выдать беглеца, правда, не как вражеского агента, а как обычного уголовного преступника. На судебном процессе, происходившем в Вене, первую скрипку в обвинении сыграл молодой, да ранний Редль — в то время еще майор. Имено он предоставил судьям доказательства того, что Гейкало продавал русским тайные планы общей австро-немецкой кампании против России. Бравый контрразведчик утверждал, что ему удалось перехватить документы, высланные предателем гувернеру семьи русского офицера в Варшаве. Редль заявил, что организация похищения документов стоила ему 30000 корон из собственных средств. Между прочим, деньги ему вернули.
Под давлением доказательств, Гейкало назвал своих сообщников. Ими оказались майор Риттер фон Венцковский, служивший в Станиславе, и адъютант военного коменданта Львова капитан Ахт. Обвиненных офицеров немедленно арестовали. Тут-то и началось самое интересное. Недавно столь бескомпромиссный Редль, в начале процесса пугавший всех утверждениями о большой и тщательно замаскированной шпионской сети во Львове, вдруг начал выгораживать подозреваемых. Даже больше: задействовав связи среди высшего военного начальства (а он был лицом, приближенным к наследнику престола), майор попытался устранить от участия в процессе своего приятеля Габердинца. Но в последние дни суда поведение Редля опять переменилось: он снова стал настаивать на обвинении. Наконец, все трое были осуждены: Венцковский и Ахт получили по 12 лет каторги, Гейкало — 8, а Редль — одобрение от начальства.
Одобренный майор вскорости дорос до полковника. По ходу пьесы никто не обращал внимание на то, что геройский контрразведчик трынькает какие-то совсем несусветные суммы на раскошную жизнь — в числе прочего, на два автомобиля, а также на удовлетворение неких своих не совсем традиционных страстей (А ведь как хорошо маскировался — даже в досье русской разведки значился как бабник!). Так длилось лет десять и окончилось в 1913 году — таким грандиозным скандалом, что его не затмила даже первая мировая. По своей славе, в том числе и литературной,  Редль вполне мог бы конкурировать с Мата Хари — писало о нем множество людей, в том числе и С.Цвейг. Об обстоятельствах делах можно почитать хотя бы у ранее цитированного Альберта Петё — русский перевод его исследования воспроизведен и в сети, притом в нескольких вариантах. Согласно Пете, Редль попался благодаря собственному головотяпству.  
Внезапный поворот в карьере одновременно талантливого и эксцентричного офицера Генштаба привел к тому, что письмо на имя "Никона Ницетаса", уже довольно давно лежавшее в главном венском почтамте у Мясного рынка, в апреле 1913 года, как до сих пор не забранное, вернулось назад в Берлин, откуда его и отправили. Настоящим отправителем был Генеральный штаб России. Адресат, которому направлялось столь опасное послание, полковник Редль, то ли не ждал его, то ли забыл о нем. На почте в Берлине конверт открыли, чтобы, возможно,  узнать об его отправителе. Из ряда вон выходящая сумма в "шесть тысяч крон ассигнациями" и, возможно, коротенькая записка с двумя адресами, возбудили любопытство немецкой почтовой цензуры,

Ну, а дальше — по ниточке к клубочку — добрались к нашему полковнику. В ходе разбирательства он застрелился — под сильным давлением извне. (Та сцена в фильме воссоздана гениально. Герой мечется по комнате гостиницы с револьвером. Три высших офицера, в недалеком прошлом — его лучшие друзья — стоят под окном номера и ждут выстрела. Сплошной кошмар). О том, к чему это все привело в геополитическом смысле — лучше почитать у того же Пете.  
За всеми этими страстями мы, возможно, забыли о  дебюте героя — но то давнее дело опять всплыло в 1913 г. Итак, оказалось, что желая поддержать своего перспективного агента, русские «сдали» ему Гейкала. Хорошо раскрученное дело должно было поднять авторитет Редля как талантливого контрразведчика и отвести от него возможные подозрения. Первый этап операции удался блестяще, но затем произошел сбой. Габердинц раскопал связи Гейкала с двумя действующими агентами русской разведки. Редль мгновенно получил указание вытащить их любой ценой. Именно тогда впервые изменилось поведение Редля на процессе. Но русские быстро поняли, что спасти агентов не удастся, так что согласились на их сдачу. Впрочем, те уже засветились и реальной пользы приносить не могли. Взамен за своих людей Петербург потребовал от Редля сдачи кого-то из австрийских агентов.
В один из последних дней процесса Редль представил суду чрезвычайно тайный документ, по его словам, полностью разъясняющий ситуацию вокруг шпионской группы во Львове. Рассказывая об этом документе, контрразведчик с дрожью в голосе объявил, что его агент, похитивший этот документ из русского генштаба, был изобличен и повешен. Конечно же, не были прибавлены объяснения о том, что повешенный в Петербурге полковник и был той фигурой шпионской игры, которую русские разменяли на Венцковского и Ахта, и что именно Редль и выдал его русской контрразведке.
В том же исследовании Пете приводятся не совсем понятные мне рассуждения о том, что даже такое грандиозное предательство вполне может быть использовано во благо, если начать кормить противника дезинформацией. Для этого надо было не понуждать Редля к самоубийству, а потихоньку его убрать, возможно, даже похоронив с войсковыми почестями. Но, в качестве похвального слова покойной империи, приводится  цитата:

...постоянно повторяемая критика в адрес офицерской комиссии, хотя и справедлива, все же не учитывает того, что Австро-Венгрия в то время была правовым государством, а императорский и королевский офицерский корпус полностью отвергал саму мысль о политическом убийстве, осуществленном секретной службой. В отличие от Сербии, Советской России и Третьего Рейха в Австрии ни до, ни после Первой мировой войны нельзя было себе даже представить, чтобы какой-то человек мог быть просто ликвидирован или исчезнуть. Руководящие лица в офицерской касте старой армии даже во время мировой войны отнеслись бы к этому очень отрицательно. И именно вследствие этого старого кодекса чести, столь сильного в те годы, Редль совершил это самоубийство.  

Шпионы против контрабандистов

Австрийские спецслужбы занимались не одними лишь шпионскими играми — они не чужды были также бравурных предприятий а-ля Рембо, правда, с последствиями непредсказуемыми. Одна такая операция была спроектирована и осуществлена в 1891 г. Предполагалось, что группа специально подготовленных командос пересечет границу, проникнет в находящийся на русской территории Радзивиллов, а именно в канцелярию Волынской бригады приграничной охраны, и похитит там некие секретные документы. Но готовить командос было лень или недосуг, поэтому спецслужбы стали искать готовые кадры. Исходя из довольного здравого предположения о том, что шпионское ремесло сродни воровскому, они попросту наняли за 900 гульденов группу выпущенных из львовских тюрем криминальников — возможно, специально освобожденных под эту акцию. Но оказалось, что одно дело баламуты (кошельки) по трамваям из карманов тырить (сознательный анахронизм — электрический трамвай, первый в Украине и один из первых в Европе был пущен во Львове 3 года спустя, в 1894 г.), а совсем другое — оперативно-диверсионная работа. Хотя первая фаза операции, то есть переход через границу, прошла удачно, но в Радзивиллове десантников застали на месте преступления. Им все-таки удалось сбежать, но на границе незадачливых командос ожидал подлинно грозный противник — уже поминаемые бродские контрабандисты.
Тут я сделаю некое отступление — не первое и не последнее, и расскажу о МО этой корпорации, тесно сплоченной с коррумпированными русскими пограничниками. К тому времени ни нелегальный переход границы, ни нелегальное переправление партии контрабандного товара, включительно с оружием, взрывчаткой и подпольной литературой, не представляли собой особой трудности. Желающие тайно добраться в Австро-Венгрию приезжали в приграничный Кременец, где в «Гранд-отеле» на улице Чайной можно было договориться о переходе границы. Услуги проводника стоили сравнительно недорого — 10-20 рублей. Дальше система была отлажена как часы. Проводник отдавал часть денег пограничникам, забирая в залог затворы от ружей. После того, как нелегалы пересекали границу, затворы вместе с остатком денег возвращались солдатам, как компенсация за временный приступ слепоглухоты. (Тут мне против воли приходят в голову аналогичные предприятия новейшего времени, когда похожим способом переправлялись через европейские границы партии нелегальных мигрантов, главным образом из Юго-Восточной Азии, и связанная с этим терминология типа «партия зверей» и «кормление зверей», специально сооруженные имитации границ и прочее — сведения о подобных операциях иногда просачиваются на страницы печати). Когда же переправляемая партия товара, а, следовательно, и сумма компенсации были особенно высоки, пограничники не прочь были до того поступиться честью мундира, что самолично помогали таскать грузы через границу.
Вот с этим-то сообществом встретились на обратном пути беглые Рембо и в них заподозрили тех, кого подобные группировки боятся пуще огня, — диких конкурентов, способных своими непредсказуемыми и неподконтрольными действиями уничтожить старательно лелеемый бизнес. Произошла битва, в которой незадачливые шпионы были разбиты наголову, захвачены в плен и сданы бродской полиции. Позже их отпустили по распоряжению львовского наместничества. Первый русский консул во Львове К.Пустошкин после тщательного расследования сообщил обо всех подробностях этого дела в Санкт-Петербург.

Масоны
(Главным образом по мотивам книги А.Козицкого и С.Билостоцкого «Кримінальний світ старого Львова»)
 
Признаюсь, не особо интересная тема — масоны у нас были скучноватыми. Собственно, подразделялись на две категории: масонствующие в силу служебного долга и полусумасшедшие с легким уклоном в улучшение своего имущественного положения за счет ближних.
Ну, с первыми все более-менее понятно, как писал автор исследования по истории галицкого масонства Франтишек Яворский, идеалы масонства транспортировались во Львов в сумках австрийских офицеров и правительственных чиновников. Что-то более неромантичное трудно себе даже представить. А вот и вторые.
Пионером львовского настоящего масонства стал австрийский поручик пехоты Мартин фон Клеменс, прибывший в город с первыми частями корпуса генерала Гадика. «Мистик тривиального покроя, возможно даже не шарлатан, а скорее голова, в которой все перекапустилось до крайней степени маниакальности и сумасшествия» — так охарактеризовал фон Клеменса его коллега по мистическим занятиям профессор университета Феслер. Коньком фон Клеменса была каббалистика, а средоточием всяческой мудрости он считал 20-й стих 23 раздела Второй Книги Моисея. Притом иврита фон Клеменс не знал, а за переводом обращался к Феслеру, получив же чаемый текст, с ликующим криком выбегал на улицу, утверждая, что познал тайну мирозданья. По ехидному замечанию Феслера — но, может, здесь отозвалась также жесточайшая внутривидовая конкуренция? — каких-то видимых признаков овладения этими премудростями не наблюдалось.
Зато сам Феслер... «О, это была голова», да куда там, «огненный столб перед народом Израиля». Уж он-то знал латынь, иврит, и много еще чего, притом жизнь вел отнюдь не кабинетную. Вот этапы его жизненного пути: сын вахмистра из венгерской провинции, монах-капуцин, исследователь таинственных подземных монастырских узилищ, доктор теологии, автор «Истории Венгрии и ее жителей» в 10 томах, профессор герменевтики Старого Завета во Львовском университете, затем почему-то школьный учитель в Саратове, профессор Академии Наук в Петербурге, суперинтендант по делам евангелистов в России. (Все думаю, что же мне это напоминает? Пожалуй, ту часть жоржсандовой «Графини Рудольштадт», где герои окончательно двинулись рассудком. Кстати, не удивлюсь, если мистичка Консуэло в каком-то ненапечатанном изводе пела в Петербурге перед Их Императорскими Величествами, а ехала в Северную Пальмиру через Львов).
Пожалуй, самым действенным стимулом, заставляющим Феслера так метаться по миру, были обыкновенные долги — он, подобно многим возвышенным идеалистам, крайне не желал платить по векселям и попросту сбегал с очередного места постоя. Подобный бродячий образ жизни давал и некоторые преимущества — можно было представить себя как гражданина мира, а, следовательно, явление более высокого порядка, чемзасидевшиеся провинциалы. Именно такими, по словам Феслера, были львовские масоны, которых он крыл почем зря, называя мелочными и необразованными интриганами. Но несчастье хотело, чтобы именно во Львове он встретился с еще более крутым мистиком и скитальцем. Этим последним оказался человек непонятного происхождения (то ли поляк, то ли украинец, то ли швед), биографии и образа жизни, известный под фамилией Корситский. На иерархической лестнице масонства он достиг, по его словам,  степени посвященного высшего ранга Клермонского капитула. Затем учился в Стокгольме у «знаменитого доктора Эклефа». По доброй традиции мистиков и посвященных, не имел ни гроша за душой, а жил за 300-рублевую пенсию, присылаемую из России (вотчина масонов!). Феслер настолько признал авторитет и превосходство Корситского, что брал у него уроки магии. Во время ночных занятий они совместно изучали «запутанные формулы из гебрейских и греческих букв вместе с алгебраическими знаками»*, а позже принялись изучать старинные магические трактаты. Особенно же увлекательной оказалась рукопись «Claviculae Solomonis», купленная Корситским за баснословные деньги. Она, правда, совершенно открыто издавалась еще в 1686 году, но продавцы прибегли к довольно обычной уловке: рукопись, мол, содержит отрывки, пропущенные в напечатанной книге. Естественно, самое тайное и увлекательное было зашифровано в этих самых пропущенных отрывках. Руководствуясь ими, можно было постичь «7 огромнейших тайн богов», «7 средних тайн природы» и «7 малых тайн человека». То есть, место человека в системе мирозданья было определено раз и навсегда! Но, впрочем, если строго придерживаться рецептов книги, то можно было неограниченно продлить срок человеческой жизни, общаться с духами и достичь высших степеней мастерства во всех науках и искусствах. Однако существовала маленькая закавыка: всего этого можно было достичь лишь перейдя в мир идей (Полагаю, что это — некий аналог ноосферы, куда то и дело переходили герои некоторых фантастических творений, заполнявших в темное и суровое советское время соответствующую экологическую нишу, вот хоть бы «Звездный корсар» Ол.Бердныка, но под силу ли это живым людям...)
Следующим сокровенным творением оказался учебник древней магии "Arbatel".
«Во второй половине 80-х годов 18-го века Австрийская империя, с присущей ей методичностью, принялась упорядочивать отношения своих подданных с тайными силами. Регламентируя порядок регистрации масонских лож, указ 1785 г. отмечал, что в каждом городе империи, кроме столицы, может существовать не больше одной ложи свободных каменщиков. Позже запретили контакты австрийских лож с заграничными коллегами, а еще через некоторое время — участие государственных служащих и военных в деятельности каких бы то ни было тайных обществах. В 1795 г. Франц I окончательно запретил масонство. Законопослушные галицкие масоны самораспустились, и во Львове «баламуцтва на некоторое время утихли».